«И он отправился к сестре, он плакал, напоминал о прекрасных вечерах в Плесси –ле-Тур, умолял Маргариту вернуть ему свою нежность.Сердце маленькой королевы растаяло и она упала в его объятия, клянясь, что никогда не переставала любить его.
Генрих просит сестру отстаивать его права и хранить его наследство. И она обещает, тут же забыв о своем пакте с королем Наваррским.»

Он не хотел распалять сестру, в особенности помятуя о ее горячем нраве. Женщины вообще на его взгляд отличались излишней эмоциональностью, Маргарита же, стоило ей завестись, превращалась в опасную игрушку и если неумело играть с ней, то можно было пострадать посерьезней любого гугенота во время треклятой Варфоломеевской ночи.
Генрих надеялся, что он сумеет обратить ситуацию себе на пользу. А что ему оставалось? Уезжать, разругавшись с Марго, не входило в его планы, это было чревато последствиями. Он понимал, что ему придется пустить в ход все свое обаяние, ведь его последний шанс возродить хотя бы часть былого доверия и дружбы ускользал из рук, как песок.
Подумав немного, он забрал у нее кубок с вином и оставил вместе со своим в сторону. Затем взял ее ладони в свои и внимательно вгляделся в ее лицо.
- Проклятье, Марго, - сказал он наконец, - мы сидим здесь с тобой и вот-вот снова разругаемся, в то время как я пришел не за этим. Пора быть откровенными если не друг с другом, то хотя бы с самими собой – наша «вражда» не принесла никому ни пользы, ни морального удовлетворения. Мы надели эти маски, чтобы спрятаться… обстоятельства и время были сильнее нас и, возможно, так будет и дальше, если мы не используем этот урок. Один раз я ошибся, я потерял твое расположение, твою дружбу, которой дорожу больше всего на свете… – Он придвинулся чуть ближе и продолжал со все более возрастающим пылом. – Теперь же я хочу вновь видеть, как ты улыбаешься, снова слышать твой бархатный ласкающий голос. Мне будет не хватать этого лица, этих волос, глаз,  - каждое слово он сопровождал жестом и прикосновением,  - этой нежной кожи… Марго, - понизив тон, чуть ли не шепотом сказал он, - я знаю, что причинил тебе боль, но я сделал это только потому что люблю тебя. Порой любовь может быть ослепляющей… разрушающей. Ты и сама это знаешь…

На самом кончике языка вертелся ядовитый ответ. Как сладко поет! Генрих предлагал сейчас всё забыть. Но как? Память услужливо подсказывала моменты, которые жгли, как жжет кожу воск оплавившийся свечи.
Жила и живет на востоке такая пляска, которая именовалась "укусом осы" - своеобразная родоначальница великого искусства восточного танца. В течение всего танца плясунья отгоняет от себя воображаемую осу, которая всё норовит залететь под ее покровы. В завершение танца плясунья остается либо в одном-единственном покрове, а то и вовсе без него, а оса достигает-таки своей цели. Нечто подобное происходило и здесь, однако судорога была душевной, а не телесной, и настоящей, а не воображаемой.
Оооо, Марго отлично помнила минуты в Плесси-ле-Тур. И помнила ту наивную дурочку, которая восприняла поручение брата, словно манну небесную. Как она тогда гордилась. Как же! От нее зависит положение уезжавшего в войска Генриха, когда тот вернется. И не его ли возвращения она так ждала? "Будь рядом с матушкой, будь вхожа в ее покои, только ты можешь сохранить то, что я имею"... Она и перед матушкой тогда благоговела. Сколько всего произошло с тех пор - ей больше не хочется ни уважения, ни защиты матери. От щенячьего выражения в глазах ровно ничего не осталось. А Генрих...
"Потому что люблю". Да нет. Не поэтому. Любить-то ты любишь, братец, пусть и весьма по-своему. А только спасовал тогда перед собственными внутренними демонами. Растерялся, сам не понимал, что делать. И однако всё-таки сделал. Ради высоких целей и на благо Марго, как до сих пор уговариваешь себя? Воистину ли во избежание непредсказуемых последствий? Или из самой черной ревности к тому, кто по семь раз на дню бывал то лучшим другом и чуть не наперсником, то злейшим соперником в католическом лагере, в зависимости от крена политической ладьи? Это было неважно теперь. Да и не бывает любовь разрушающей. Разрушающей бывает лишь страсть.
Хуже было другое. Маргарита, кажется, слишком еще любила брата, чтобы простить. Или?
Королева закрыла глаза. Генрих касался ее лица, волос, шеи, и она никак не могла понять - чего хочется больше, резко отстраниться или потянуть эту минуту - воспоминание о прошлом?
С губ Маргариты невольно сорвался всхлип, но она сразу же овладела собой и нашла силы заговорить.
- Ты хочешь, чтобы я простила тебя? Я тебя простила, Анри. У нас одна кровь в жилах течет. Ты семья мне. Но вот забыть. Тут уж я не властна. Память - она ведь сама по себе существует. Хочешь - и не можешь. Такими, как мы были, нам уже не быть. Ушла невинность. Ушло время, когда мы могли друг другу поверять всё. Ушло. Такое не возвращается, как утекшая речная вода.
Нежные веки вновь поднялись, взметнув ресницы и открыв глубокую темноту по-ночному бархатистого пристального взгляда. Углы губ горько кривились.