Это оказалось так неожиданно просто, как сковырнуть бородавку, что Анхель опешил и с недоверием покосился на гринго. По спине скользнуло липкое ощущение двери назад, к свободе и обратному пути. Какого дьявола он слушал пустобреха Хосе, если этот белый выбьет ему все зубы, то никакой страховки не хватит.
Отступать некуда, особенно когда за тобой тащится Саймон. Анхелито передергивало от его жаркого дыхания, и он брел за Толстым задом. Во рту образовалось много слюны, словно он собирался целовать девчонку. Чем ближе становились голоса мужчин, смешение подначивающих смешков, злобного зубовного рычания и тяжелых вздохов, тем сильнее ему передавалось общее возбуждение.
- Понял, понял, – Хело бормотал невпопад в середину озвучиваемых правил, тупо буровя взглядом растекающийся по ткани плевок и поминая мать и Матерь Божью, и инстинктивно схватил провожатого за запястье, когда они вошли в зал.
Боль и экстаз. Страх. Страх.
Анхель во все глаза смотрел на только что окончивших бой, понимая, что ему достанется и что он в полном дерьме, из которого не выплыть, только всплыть кверху брюхом. Эти гринго точно свихнувшиеся.
- Ты…будешь драться со мной? – он различал только наметки рож и два ярких красных пятна от лиц бойцов. Кто-то тряпкой размазывал кровь по полу ринга, Хело чуть не присоединился к блюющему победителю. Но от сознания того, что против него выйдет уже немного знакомый Дин, становилось как-то спокойней. Ножичком бы этому жопоголовому в бок, и делов.
Разувшись, парень аккуратно составил кеды вместе, стянул через голову футболку, свернул ее пополам и кинул поверх обуви. Мелко, без улыбки перекрестился, быстро поцеловал маленький нательный крестик и вышел на грязную арену. В подвале было чудовищно жарко, но его тело покрылось гусиной кожей. Хело пошевелил пальцами ног и сморгнул: клуб был врагом, мужчины походили на голодных собак, и единственным желанием было бежать.

Почему нет?
Он будет драться с ним.
Нет, скорее, он тупо изуродует это смазливое личико, без удовольствия, сплевывая кровь, так, чтобы мальчишка больше здесь не появлялся. Торп молчал, упершись взглядом сопляку в переносицу, часовой механизм внутри отсчитывал время.
Возможно, он тоже был таким лет пятнадцать назад, самоуверенным юнцом с гладкой кожей и дерзкими глазами, только статус повыше и амбиций побольше. Жизнь ударила наотмашь, не жалея, раздирая в клочья опыт, знания, уверенность в себе.
Внутри оставалась липкая пустота.
Он молча отступил в сторону, неторопливо снял гриндеры, черную майку и широкий кожаный ремень с тяжелой пряжкой. Затылок холодило предчувствие боя.
- Круг! – скомандовал Саймон, мужчины, разгоряченные, еще не остывшие от прошлой драки, зашевелились, расступились и сомкнулись живым кольцом. Постеленный на пол пластик был скользким и теплым.
Пятки прилипали к полу и отрывались от него с характерным треском.
В свой первый раз Торп видел глаза, навыкате, красные от бессонницы и виски, и только потом - тело, белое, подернутое жирком туловище, громоздкое, как у тюленя, сейчас – тело было смуглым, молодым, хлестким, но крепким.
- Бей, чико! – не выдержал Пол, парень без бровей и волос, гладкий, как яйцо, дернулся вперед, словно на невидимом поводке.
Наркоман, неудавшийся игрок Сан-Диего Падрес, с треском вылетел из клуба, подсел на крэк. Сейчас работал мойщиком машин и мочился в бензобаки клиентов.
- Бей, падаль!
Дин скалился.
Кольцо сужалось.
Дин поднял голову и встретился взглядом с противником. Не набросился, стоял, опустив руки, обманчиво расслабленный. Ноги напряжены, достаточно для того, чтобы сорваться с места в любой момент, атакуя или уклоняясь от удара.
- Бей. Ударь меня, малыш, - он нехотя разжал зубы, на губах змеилась паскудная ухмылка.

Когда Маргарет вошла в свою комнату, Люси, ее горничная, встретила ее большим полотенцем и непрекращающейся болтовней. Девушка говорила, что она все приготовила, как только увидела тучи, и что Маргарет не следовало гулять под дождем, потому что она непременно простудится и станет такой же бледной, как леди Кэтрин, Господь убереги ее и ребенка от всех бед. Болтовня отнюдь не мешала расторопной девушке стянуть с Маргарет намокшее платье и нижние юбки, накинуть на нее новые, лихо затянуть корсет, так что Маргарет даже запротестовала.
- Бога ради, Люси, я собираюсь спуститься к обеду! Я собираюсь есть, а не падать в обморок! – простонала молодая вдова, держась руками за массивный прикроватный столбик.
- Прошу прощения… - горничная ловко ослабила корсет до той степени, чтобы Маргарет могла дышать и даже проглотить что-нибудь за обедом, - Какое платье пожелаете выбрать?
Выбор платья несколько затянулся, потому что Маргарет не хотела надевать ни черного, ни фиолетового. Она не желала выглядеть ни слишком строго, ни легкомысленно. Не желала, чтобы ее наряд кричал о провинциальной глуши Девоншира, и в то же время не хотела, чтобы мать сочла, что она слишком гонится за модой.
Итогом метаний стало серо-стальное обеденное платье без кринолина, но на пышных юбках, отделанное в стиле прошлого века кружевом и рюшами из атласной ленты нежно-кремового цвета. О чепце Маргарет, боявшаяся задержаться со сборами слишком долго, позабыла, а у Люси кругом голова шла от круговерти нарядов.
Проводив госпожу, девушка плюхнулась на кровать между груд тонкого сукна, тафты, бомбазина, муслина и индийского ситца и хлопка. Положа руку на сердце, она не могла припомнить, чтобы леди Маргарет так тщательно выбирала наряд за все те три года, что она ей служит.

Получить свое, уехать из Блэкберн-холла и зажить другой жизнью, вот что ей было нужно. Мэри перевела взгляд на удаляющуюся фигуру мистера Эрли и некоторое время смотрела в опустевшую смежную комнату. В голове, как в часовом механизме быстро-быстро крутились мысли.
Да, он привык, что все от него чего-то хотят, чего-то просят. А еще он привык отказывать. И привык быть сильным. Мэри снова посмотрела на этого человека. Ей вдруг подумалось, каково быть таким вот осколком прошлого века, парусником во времена железных пароходов. Парусником старым, скрипящим, готовым пойти ко дну… И при этом полным крыс.
Нет, она не обманывала себя, что питает к баронету какие-то теплые чувства. Или чувства вообще. Но сейчас… и здесь…
- Пустой человек, верно? – она кивнула в сторону дверного проема, куда удалился Эрли. Было что-то нереальное в том, чтобы стоять прямо и говорить без постоянных реверансов и «сэров» с «милордами». Чтобы вообще стоять рядом без неизменной кипенно-белой наколки горничной на волосах.
- Сэр, я не собираюсь ничего просить у Вас, - спокойно сказала девушка, - Я хочу кое-что предложить Вам.
Все, она сказала это. Ставка сделана. Мэри улыбнулась, чувствуя себя так, будто она прыгнула с моста и вот-вот то ли упадет, то ли полетит…
- Смею надеяться, Вам понравится мое предложение, как оживить сегодняшний праздничный вечер… - к их общей пользе и радости.

После душа Пол тщательно вытерся, чтобы на коже не осталось капелек влаги, переоделся в свежую сорочку того же оттенка и спустился вниз. На его губах играла довольная, несколько мечтательная улыбка: этот день он не раз смаковал и проигрывал у себя в голове, с приятным волнением представляя супругу. Идеально. Все должно пройти идеально. Слова сладко, как ирис, таяли во рту, и Вачовски зашел на кухню.
Привычный беглый взгляд выхватил не менее привычные мелкие недостатки и остановился на Линде. Пол поиграл желваками; губы дернулись в гримасе.
- Уже ознакомилась с чудом техники? – в голосе прозвучало явное разочарование, которое он не смог скрыть. – Я думал, тебе настолько понравится, что ты захочешь тут же опробовать его в действии. Во всяком случае, обычно так…– Пол осекся и совладал с собой. Расслабляя руки, которые успел недовольно скрестить на груди, он плавно махнул в сторону стола и иронично добавил: – Впрочем, вижу, у тебя все готово. Оставим комплексные обеды на завтра.
Переместившись ближе к жене, с несколько натянутой улыбкой он приобнял ее за талию и мягко отобрал бокал с вином.
- Дорогая, я заметил за тобой эту вредную привычку из прошлого. Смею заметить, это тебя не красит. Это не красит ни одну достойную женщину, – Пол перевел задумчивый взгляд на стену повыше головы Линды. За стеной находился кусочек газона, два невысоких заборчика и стена, за которой проживали Дэйв и Фэй Пристли.
- Я всего лишь хочу помочь тебе стать лучше, – он прикоснулся губами к волосам супруги. – Чтобы ты выбросила из головы всю прошлую ересь. С новым блендером ты можешь делать себе по утрам апельсиновый фрэш.

Пальцы разжались, нехотя, на грани открытого непокорства, отдавая бокал мужу. Линда нахмурилась от обиды, почти детской, до закушенной губы и глубокого вздоха. А что, разве обязательно делать ее лучше? Разве человека любят не таким, какой он есть? Но сказать это Полу прямо сейчас, значило бы непоправимо испортить вечер – это раз. Во-вторых, Линда была молода, но не глупа, и понимала, что в Степфорде на ее мужа смотрит слишком много глаз, и его жена должна соответствовать его статусу.
Собственно, сам Пол был с ней достаточно честен в этом вопросе, предупредив еще до свадьбы, что от своей супруги он ожидает определенного поведения. Так что, милая, будь добра.
Только вот четыре месяца назад это не казалось такой уж большой жертвой, а теперь - да, теперь казалось. Поэтому промолчать не получилось.

- Я стараюсь стать лучше, Пол, - тихо проговорила Линда, накладывая на тарелку мужа мясо с горошком. – Я учусь готовить твои любимые блюда, ношу платья, которые считаю некрасивыми и прически, которые мне не нравятся. Вчера я целый час выслушивала лекцию миссис О’Доннован о том, какую мастику лучше всего использовать для пола, слушала, улыбалась, хотя более скучной особы свет не видывал. Все это я делаю, чтобы угодить тебе, Пол. Пожалуйста, цени это, так же как я ценю твое терпение.

Села с королевским достоинством, расправив на коленях льняную салфетку, и тут же испортила всю картину, послав мужу просящий взгляд: «Давай не будем ссориться. Сегодня – не будем».

Под взмахи метелки воображаемые негритята умирали один за другим. Мэри даже с некоторым удовольствием тщательно сметала пыль с резного пюпитра старого «стенвэя», жалея, что не умеет играть на нем даже одним пальцем. Эту науку в школе им не преподавали.
- Последний негритенок посмотрел устало,
Вздохнул, повесился, и никого не стало… - на несколько минут в музыкальном самлоне воцарилась тишина, подобная той, что бывает в старом пустом доме. Но Мэри знала, что пустота эта обманчива, а тишина может в любой момент разлететься от звука шагов или голоса… и горе тем, кто окажется застан врасплох.
Так что шаги она услышала. И узнала, точнее, догадалась о хозяине башмаков. В музыкальный салон входил молодой человек, поступь была достаточно быстрой, даже несколько резкой… и из двух молодых людей, один бодрствовал гарантировано, а второй, если бы и вошел, то шаги его звучали бы иначе. Мэри не могла сказать с уверенностью, как именно она отличает их, но внутри будто жило какое-то звериное чутье, говорящее «вот идет хозяин». Сейчас чутье молчало.
Она обернулась на его голос, как будто и не слышала, как мистер Эрли входил. Встретила его улыбку, и улыбнуться в ответ получилось само собой. Чего у этого мужчины было не отнять, так это внешности и обаяния. Даже странно, что он не стал знаменитым актером. Было в нем что-то, заставляющее следить глазами за мимикой и жестами, за тем, как он двигался…
Мэри отметила и фляжку в руке мистера Эрли и предположила, что там бренди. Хотя ради визита он мог и на хороший коньяк разориться. Очень по-английски… но пить с утра?
Девушка смахнула последнюю пылинку с рояля и окончательно развернулась к гостю.
- Доброе утро, мистер Эрли, - ее следующая улыбка была улыбкой горничной, доброжелательной и бесстрастной, - Меня зовут Мэри.
Отчего-то она опустила фамилию. Это был больной вопрос после разговора в столовой.
- Не волнуйтесь, сэр, все в порядке. С вашего разрешения, я пойду, чтобы Вас не беспокоить.
Это были стандартные слова, предусмотренные стандартной ситуацией «горничная удаляется делать другую работу и не докучать господам». Правда, их сопровождал несколько не подходящий по обстоятельствам заинтересованный взгляд. В конце концов, мистер Эрли был едва ли не первым гостем Блэкберн-холла, который спросил, не мешает ли он ей. Это было забавно. Действительно забавно, и она улыбнулась этой шутке, всю глубину которой могли понять только слуги. Считалось аксиомой, что господа не могут мешать слугам. Вот не могут и все. Не в состоянии представили высшего класса сделать что-то, мешающее слугам. Это только слуги все время мешают господам. И если взглянуть на это дело с другой точки зрения… Она и смотрела. Стояла и смотрела, легко касаясь пальцами крышки рояля, хотя ей давно уже полагалось или исчезнуть, или, присев в реверансе, спрашивать, не угодно ли что-то мистеру Эрли. Хоть и нежданному, но гостю Блэкберн-холла. Видимо, она так и не смогла, не успела влезть обратно в шкуру образцовой горничной, которую несколько неосмотрительно сбросила полчаса назад. И от которой чертовски устала, хотя была служанкой всего три года. А казалось – с рождения.

Мистер Эрли. Да, душка Уильям лелеял в глубине души мечту – иметь такой же (ну, или почти) дом, красавицу-жену, слуг, которые будут назвать его «мистер Эрли». При случае, он даже с удовольствием играл роль джентльмена. Но сейчас, после беседы с мистером Кавендишем, такого желания не было, наоборот, в душе Эрли родились демократические порывы, неуместные в этом гнезде старого аристократа.
- Да бросьте, Мэри, ничуть вы мне не мешаете, - отсалютовал горничной фляжкой «мистер» Эрли, почти невольно входя в роль «своего парня», у некоторых лицедейство в крови. Речь стала попроще, поплоще. Эх, не слышит старый черт, Кавендиш-старший своего будущего зятя, то-то кривил бы губы, окатывая его презрением с ног до головы! Ну, да к этому мы привычные, это сколько угодно. – Я тут посижу, вряд ли кто-то из моих будущих родственничков решит с раннего утра помузицировать. На редкость душевные люди. На редкость.

Помолчал, разглядывая безупречно-лакированную поверхность рояля. Из черной-черной глубины, как в детской страшной сказке, всплывало его лицо, знакомое и незнакомое. Видоизмененное, как будто этот дом уже наложил на него свою печать. Стало страшно. Все-таки пить на голодный желудок – не лучшая идея.

По стенам комнаты висели портреты некоторых членов семейства с музыкальными инструментами в руках и одухотворенным выражением лиц, но для Эрли они все сейчас были на одно лицо. Только Элинор, пожалуй, была другой. Живой. Стало тоскливо.
- Как вы их терпите, Мэри, - задушевно вопросил он у своего отражения в крышке рояля. Честь хвала горничной – на нем ни пылинки. – Послать к дьяволу таких хозяев, у них глаза, как у снулых рыб. И столько же жизни. Неужели не хочется, а?

Коммуникатор выдал очередную порцию помех и смолк. Подавился.
- Знаете, что я вам скажу, ребятки? – хмыкнул Томсон. Бодро, но как-то натянуто. – У нас в армии один закон: не можешь удержать объект, не позволь захватить его другому. Жми на кнопку, перегружай реактор, хоть смолой облей и чиркни спичкой – пусть горит к едрене фени. Ни себе ни другим. Героем подыхать не страшно, тем более в хорошей компании. Представьте вытянутые жвала хреноголовых при виде упитанного ядерного гриба… За такое зрелище мать родную продать не жалко...
Дэниэл слушал. Анализировал. Люди не поддаются анализу. Взаимоисключающие.
- Не знаю, успели вы подать сигнал бедствия, знаю другое – если сюда заявятся спасатели – сами понимаете, что будет. Кровищи! Поэтому…
- Не заявятся, - неожиданно парировал Дэниэл. – «Вейланд-Ютани» не заинтересована в сохранении жизни колонистов. «Вейланд-Ютани» заинтересована в получении… образца. Около 57 лет назад экипаж корабля «Ностромо» столкнулся с неизвестной формой инопланетной жизни. Паразитами-ксеноморфами. Или «хреноголовыми», прибегая к вашей аналогии, Томсон. Среди экипажа «Ностромо» был научный офицер. Синтетик. Устаревшая модель. Он получил приказ во что бы то ни стало сохранить… образец. Любой ценой. Экипаж погиб. Схожий приказ получил и я. Насколько видите, не выполнил. Я согласен с Томсоном, Наоми, мы должны уничтожить базу.

- Не существует безвыходных ситуаций, - говорил кто-то Дэниэлу. – Существует не очень удобный проход.
- О чем вы?
- О жизни, Дэниэл. Выживет тот, кто не боится испачкаться.
- В чем?
- Например, в предательстве.

- Мы не сможем спасти вашего брата, Наоми. Да, вы верно подметили: я – не человек. Но и не та бездумная машина, за которую многие (вы в частности) принимают синтетиков. Вид чужих страданий не оставляет меня равнодушным. Однако я понимаю, отдаю себе отчет: жизни миллионов, миллиардов – важнее.
Томсон удивленно выгнул брови.
Створки лифта начали закрываться.
Скрипнули. Черная, влажная лапа со скрежетом вцепилась в дверную панель.
Дэниэл обернулся.

- Томпсон, на этой базе помимо нас есть ещё выжившие и среди них дети. Не знаю, долго ли они ещё продержаться, но решать за них я не хочу. Если в итоге мы останемся втроём, всегда пожалуйста, я лучше подорву станцию, чем позволю этим тварям… использовать меня по назначению. – ёмко. Кратко. Информативно. Рука потянулась к кнопке лифта, но застыла. Дэниэл заговорил. Наоми слушала молча, в лице не изменилась. Развернувшись, Росс размашисто ударила Дэниэла по лицу, вложив в удар всю силу, на которую была способна. Синтетик, не ожидавший такого открытого проявление агрессии, отскочил к панели. Женщина прижала андроида к стене, локтём упёршись в глотку. В эту секунду так страстно хотелось надавить на горло, заставить его страдать так же сильно, как и он заставил их. Чтобы в стороны брызнула молочно-белая кровь. Синтетики чувствуют боли? Они вообще что-нибудь чувствуют?
- Так ты знал? Знал с первой минуты, когда на станцию привезли Джордана с этой хренью на лице и понимал, чем это может обернуться? – голос звучал надрывно, с ужасом, с осознанием того, что всё это можно было избежать.
- Из-за тебя они все погибли. Из-за тебя умрём мы. И когда ты сдохнешь Дэниэл, а ты непременно сдохнешь, я хочу чтобы твоя последняя мысль была о том, что именно ты виновен в смерти сто пятидесяти восьми человек. Не эти долбанные твари, а ты. Надеюсь, все твои микросхемы сгорят от осознания того, что ты нарушил все основные законы робототехники. – Наоми отступила, отпустив Дэниэла. Смысла не было. Всё уже сделано.
Двери закрывались, но чёрная, узкая нечеловеческая рука пролезла в щель, заставила решётки разойтись. Большая тварь, видимо старше тех, с кем они встречались до этого. Может быть, это тот самый малыш, что вылез из Джордана. Как вымахал, красавец. Мама будет им гордиться.
Всё произошло слишком быстро. Тварь прыгнула на Томпсона. Брызнула алая кровь. Вспомнился Джонси, надо было его оставить в Мичигане. Надо было.

Как только с деньгами уладилось, а Да Силвейра поручился за то, что все будет выплачено в размере да вовремя, их, вопреки ожиданиям, не выгнали в ночь, не взяли с собою, чтобы идти по следам злоумышленников. А отвели в сумрачное, увитое тенями патио, где предложили размещаться да совершенно не по светски в качестве питья предложили кокосовую воду и кафезиньо.
Кофе, который полагалось поглощать крохотными приторными порциями, довольно быстро иссяк, как иссякли и они оба со своею беседой. Ничего не значащий поток воспоминаний о Лиссабоне Антонио фильтровал так, чтобы не высказать ничего лишнего, а собеседник так и вовсе казался то подавленным, то ступившим на грань безумия.
Луна прочертила уже полнеба своим бледным, блистающим ликом, когда из дремы Антонио вывели тихие шаги. Оказалось, он сам не заметив того, забылся в плетеном кресле каким-то лихим, беспокойным сном, в котором их благодетель и помощник в поисках требовал с Силвейры в уплату за помощь карту и пособничества в судебном разбирательстве против сеньора-супруга Жулианы. В знак доброго расположения духа от Антонио ожидали, что он пришлет в коробке свой палец с перстнем. "Кровная дружба, так всегда делают в Рио де Жанейро" - гулким голосом вещал во сне его визави.
Наверное еще и потому, что он смог освободиться от оков этого странного бреда, маркиз так обрадовался пришедшему.
По его сухому, носатому и словно птичьему лицу совершенно невозможно было понять, - какие вести.
Их отвезли обоих мимо порта и залива Ботафого, туда, где большой парк Фламенго прилегает к океану. И именно здесь, среди причалов, частных суден и суденышек их ждали еще чеверо людей - таких же угрюмых и невзрачных, как и их сопровождающий.
За их спинами, на дощатом скрипучем настиле лежало тело. Платье, даже мокрое, мертвенно белело под светом луны.

Блаунт до последнего цеплялся за крохотные, шероховатые намеки в речах маркиза, его собеседников, их лица сливались в одну серую массу, их голоса хрустели в голове, как хрустит февральский снег под сапогами на вересковых пустошах Нортамберленда, жажда деятельности постепенно сменялась в нем животным страхом, приправленным, как щепотью хины, осознанием непоправимого.
Он ждал. Глотал кофе, обжигая небо, пил беловатую жидкость – без вкуса и запаха, не понимая, что пьет.
Глупая шутка, азарт охотника, выбравшего добычу, умело расставленные силки, разочарование, оттененное ноткой сарказма равнодушие… вчерашняя злость на девчонку, поманившую его призрачной доступностью – где то было? Казалось, минула сотня лет, прежде, чем Блаунт понял, что следит за каштановыми локонами сеньориты ди Алмейда с ревностью скупца, которому взгляды посторонних на принадлежащее ему сокровище крохотными иглами вонзаются в сердце, прежде, чем осознал, что страх потерять эту девушку сильнее уязвленного самолюбия отвергнутого ловеласа.
Осознание пришло не вдруг, но пришло слишком поздно.
Сесил сделал шаг вперед – немые тени расступились перед ним, освобождая проход к недвижно лежащему женскому телу в бледно-розовом газовом платье. Волосы развились, темными змеями струясь по лицу, шее, открытым плечам.
Он опустился перед ней на колени, дотронулся до щеки – она была холодна. Каменным, могильным холодом веяло от того, что несколько часов тому назад было самой жизнью.
Ни кровинки не осталось в лице повернувшегося к молчаливым свидетелям человека.
- Я хочу знать, кто сделал это.

Он уставал; стремительно обрастал вьющимися волосами, как шерстью, терял вес, впитывал в себя ежесекундные впечатления (чувствуя пресыщение, и это было невыносимо, напоминало грех чревоугодия, но новые звуки, виды, запахи лезли в уши, щипали глаза, щекотали нос, от беспощадного нового мира нельзя было скрыться, разве что выкрасть короткую передышку во сне) и засыпал, едва коснувшись подложенного под голову локтя. Ему снились сны: волшебные, тревожно-красочные и полные, от которых он вздрагивал, просыпаясь, оглядывался в плотной шоколадной темноте, решал, что еще спит, и вновь откидывался на руке, тут же вплывая в замершее во времени сновидение. Но на рассвете что-то неуловимо менялось, как мощный порыв ветра рвет струи ливня, чутко менялось настроение, мелькали лица, необъяснимая тоска затапливала грезу, почему-то виделся родной дом, который все тускнел и покрывался, как мхом, белым светом, и белая дыра затягивала в себя, белоснежная пропасть затянула в себя Адриану, – и он просыпался уставшим.
- Я схожу…погуляю, – негромко предупредил Жуан, не глядя на друга. Удивительно, как смущали природа и естественные надобности: вместе с Франциско они останавливались в различных по степени комфорта апартаментах, иногда даже делили одну комнату, но то было в городах и городках, где человек оставался человеком, следил за чистотой ногтей и опрятностью брюк. В диких джунглях Алмейда ощущал, что становится животным, теряет чувство стыдливости, вычесывает блошек перед отдыхом и скоро – о как скоро! – должно быть, начнет бегать на четвереньках.
Без особой заинтересованности он осмотрел место, где они остановились, запоминая мелкие приметы, по которым сможет найти бивуак. Ему не нравился общий вид их проводника, но Мартиньо широко улыбался, когда выдавал очередную разъяснительную фразу, ломанную, пошловатую по своему содержанию, но спасительно-познавательную по своей сути. Индеец был полезным человеком, его присутствие одновременно стесняло, но и не давало развиться разговорам о золоте, которое уже виделось добычей, а оттого становилось опасностью. Жуан радовался, что можно избежать лишних бесед: с Франко что-то происходило, и это его пугало.
На обратном пути его внимание привлекли яркие желтые цветы. Глядя на них, Алмейда невольно заулыбался и потянул руку к лепесткам. На соседнем дереве тревожно вскрикнула птица, что-то хрустнуло, раздался короткий, уже не птичий вой. Португалец вскинул голову и тут же зажмурился: вверх тормашками повиснув на двух лапах и ощерившись, на него уставилась макака, и на затылке у нее острели бычьи рога, четко вырисовывающиеся на насыщенном оранжевом фоне.
- Так не бывает…Ты мне чудишься! Нет!
Высоко вскидывая колени, Жуан бросился прочь, добежал до поваленного дерева, что служило опознавательным знаком, – но никого не было! Стоянки как след простыл. Подвывая от отчаянья, мужчина несколько раз крутанулся вокруг собственной оси, в изнеможении опустился на бревно – и заметил чуть левее фигуру Франко.
- Что за дьявольские происки! – он тяжело потрусил в сторону Хавьера. – Франко!
И с еще теплящейся в груди радостью узнавания, иллюзией не-одиночества, Алмейда застыл, только приблизившись к месту.
- Франко…Что ты наделал! – с искренней горечью он закрыл лицо ладонями. – За что? Без проводника мы пропадем! Так дальше нельзя, мы должны вернуться. Немедленно!
И ему представилось, что если они тотчас уйдут, оставив после себя труп, то убитого разорвет рогами чудовище сельвы.
- …закопать…

- Он видел... Он видел карту! Он нашел ее среди вещей, и украл бы у нас этот рудник, перерезал бы нам горло во сне, чтобы все досталось ему одному! Я спас нас!
Жуанов голос словно заставил лопнуть всю внутреннюю франочью сосредоточенность, густо перемешанную с очарованием смертью человеческой. Услышав упрек, Хавьер вскинулся, обернулся, нахмурился и стал оправдываться, от слова к слову становясь убедительнее и ласковее. Так что к концу тирады он уже говорил с Жуаном, будто они оба были студентами на ярмарке и он убеждал друга предпочесть алейре, колбасе из Миранделы, презунту, ветчину из Ламего.
Испуганные нотки в голосе остались позади, поблазнились и пропали.
- Мы дойдем без него. У нас есть еда, карта и оружие. И нам везет, везло всегда, а сейчас мы просто в шаге от победы. На карте все ориентиры понятны и просты, обратно доберемся по памяти, и - Жуан! - у нас с собою будут слитки, целые слитки золота, а еще золотой песок, которым мы сможем рассчитаться за старателей. Через год- два ты купишь себе землю на побережье, сможешь построить уютную церквушку, мы станем уважаемы, и больше никогда не придется лгать. Разве это не стоит нескольких дней лишений?
Лишения тем временем поползли по сапогу Франко - огромные, блестящие черные муравьи, величиной с фалангу большого пальца. Их было отчетливо видно даже в падающих сумерках. Португал стряхнул их с носка, обошел сложенные для коста ветви с другой стороны от Жуана и перетащил поближе попону, намереваясь разжечь костер, сидя по-турецки.
- Я добуду огонь.
Впрочем, огниво Франко не далось. Или же дрова - перекрученные лианы и тощие, черные, как и земля под их ногами, ветви, гореть не хотели, сколько бы не падало на них искр.
Мертвец таращился в небо остекленевшими глазами, небо отвечало ему звездами. Холодно и колко светился Южный Крест, взбирались по ночному куполу Гидра и Муха, подмигивая двум пропавшим в бразильских сертанах авантюристам оранжевым Альфардом.
Невыразимо настырно заорали цикады.

Вздрогнула. Опять обернулась. Позади стоял мужчина средних лет, смущённо улыбался. Симпатичный. Черты лица правильные, кожа светлая, про таких бабушка говорила «породистый». В глубине зелёных глаз мелькнуло какое-то едва уловимое недоверие, но напряжение пропало быстро, словно его вовсе и не было. Агнешка расплылась в дежурной, даже натренированной улыбке, благо два года работы на метеоканале научили искренне улыбаться даже при самом паршивом настроении. Но безусловно было приятно. Агнешку Домбровскую не часто узнавали на улицах, даже стоит сказать, что почти не узнавали. Криминальную рубрику смотрят ежедневно, а вот тележурналистов не запоминают. А он запомнил.
- Да мы уже закончили. – женщина вернула Игнату бутылку. Оператор расплылся в ехидной улыбке, наблюдая как Агнешка купалась в лучах славы, да, она была тщеславна. Даже когда поступала на журфак, лелеяла надежду на то, что когда-нибудь станет известным на всю Польшу тележурналистом. Той, кого будут посылать в горячие точки, освещать самые важные события в мире политики. Она будет нести людям свет истины, рассказывать о том, что происходит вокруг на самом деле… Примерно что-то такое она писала в сочинении при поступлении в институт. В восемнадцать подобный лепет кажется чертовски важным. В тридцать – глупым идеализмом. Она не стала великим репортёром. И вряд ли станет. Но работа увлекала. А она её любила. Ради неё только и жила.
- А вы внимательный. Не каждый запомнит репортёра криминальной хроники, мы, как правило, на одно лицо и сообщаем не самые приятные новости. – Агнешка вздохнула и достала из сумки ручку. Домбровская не стала говорить о том, что добрую половину криминальных сюжетов на ТVР готовит именно она. Как-то не скромно. Но, не смотря на страшную загруженность и фантомную возможность получить «повышение» и доступ к более серьёзным рубрикам, на улицах узнавали мало. А ведь обидно. Ей хотелось признания.
- Вам где расписаться? – она щёлкнула ручкой. Улыбнулась.

- Где расписаться? – Витаут рассеянно улыбнулся.
В его годы получение удовольствия – процесс не из легких. Всегда в настоящем времени. Что-то сродни переливанию крови: ожидание приятнее последствий. Не потому, что могут не сойтись. Потому что могут не встретиться. Эта девочка давно нравилась Дваржецкому. Нравилась своей непосредственностью, нравилась нетривиальным подходом к делу. И голос у нее был приятный. Не считая фигуры.
Когда тебе почти семь сотен лет – ты помнишь не только имена репортеров криминальной хроники, ты помнишь каждую трещину в асфальте. И совсем смешные вещи вроде пожизненной брони в ресторане.
Улица пахла кровью.
Девушка пахла молодостью.
Маслом и бензином смердел асфальт.
Варшава – красивый город.
Люди – меркантильные.
Горячий кофе и что-то с корицей на десерт.
У Агнешки была улыбка. Экранная.
Попробовать бы на вкус.
- У меня отличная память и я не делю новости на хорошие и плохие. Дьявол! Могу я пригласить вас в ресторан? Распишитесь на салфетке… Жаль ручки и блокнота нет. Печальные обстоятельства.
Витольд улыбнулся. Не разжимая губ.
Вечная жизнь – тоже бывает короткой.

Потеряв все после биржевого краха 1873 года, Эзаф Пибоди оказывается не у дел. Деньги обесцениваются, и если бы не наследство, доставшееся от его прадеда, Джедедии Пибоди, семье пришлось бы худо. Но оказалось, что дом и деньги – это далеко не все, что завещал старик.

Несколько параллельных царапин на кисти – как если бы руку поцарапало животное. В доме не было животных, кошек отец не терпел, собак не держал, поскольку охотой не увлекался. Взгляд сына торопливо скользнул по отметинам – совсем свежим, если судить по тончайшей бурой корочке, пока отец неловко натягивал на запястье закатавшийся вверх рукав несвежей сорочки. Молчание становилось все более натянутым, Джошуа не знал, о чем спросить. Три года не виделись, а сказать друг другу нечего.
«Не удивительно, - возразил он сам себе мысленно, - если бы виделись каждый месяц, тем для бесед нашлось бы значительно больше».
Чтобы избавиться от почти физически ощутимой неловкости, он порывисто схватился за предлагаемую соломинку, преувеличенно бодро заговорил, поспешно нанизывая на порванную нить разговора новые бусины:
- Разумеется, проголодался. Для обеда рановато, для завтрака слишком поздно, но... в виде исключения... – пока говорил, проглатывая слова, отметил с облегчением, что действительно проголодался; поздний завтрак давал отсрочку и позволял собраться с мыслями.
Собираясь в дорогу, Пибоди-младший не ожидал встретить в имении заметных признаков запустения и медленно надвигающегося краха, сейчас они казались ему слишком явными, чтобы возможно было не обратить на них внимания – от темных от старости, скрипучих дубовых дверей с заржавленными петлями, поросшего зеленым мхом фундамента, серого паркета с отпечатками чьих-то грязных сапог (слуги не потрудились убрать их) - до отца в криво сидящей домашней куртке, босого, растрепанного, и - так же, как он, растерянного и смущенного. Предстоящий разговор, и ранее вызывавший неопределенное беспокойство, сейчас казался еще менее возможным, сообщать о своем решении не возвращаться домой в то время, как дом столь очевидно нуждается в новом хозяине...
Джошуа Пибоди поежился, подхватил с пола саквояж, стараясь не смотреть на бледные отцовские ноги с длинными пальцами и сиреневыми ногтями.
- Я поднимусь в свою спальню, переоденусь и спущусь через полчаса, - поспешил сообщить он, взбежал по лестнице, не оглядываясь, и с явным облегчением запер за собой дверь.
В комнате, памятной с детства, ничего не изменилось. Узкая кровать, письменный стол, стул, комод и гардероб. Довольно спартанская обстановка, на которой настоял сам Джош, узнав от приятеля, что подобная меблировка практикуется в знаменитом британском Итоне. Комната была убрана и недавно проветривалась – запах сырости в ней был значительно слабее, чем в холле и на лестнице, но ощущение неуместности всего происходящего не покидало его. Пибоди начал методично разбирать вещи, выкладывая их из саквояжа на полки гардероба, бросил на кровать кожаный несессер с серебряными инструментами для маникюра и бритвенным прибором, погладил темно-вишневое дерево переносного хьюмидора. Привычные вещи успокаивали, приводя в порядок расшалившееся воображение. Возможно, не все так печально. Он приехал раньше, его не ждали, не успели подготовиться... Ополоснув лицо и переодевшись, молодой человек уже через полчаса готов был спуститься вниз, но еще не менее двадцати минут просидел на кровати, рассматривая осколки солнечного света на полу и прислушиваясь к странным звукам снаружи – словно кто-то ходил и вздыхал – или на чердаке, или...
Джошуа Пибоди рывком распахнул дверь в коридор. Там было пусто и тихо, как в семейном склепе, но показалось, что за угол метнулось какое-то животное – то ли черный кот, то ли крупная крыса

Сын все не шел, и Эзаф, собрав нехитрый завтрак из кукурузных лепешек и солонины, расположился в обеденной в одиночестве. Скудная еда странно смотрелась на старинном ореховом столе, но он не умел готовить – разве что в бытность юношей. Потом все хозяйские хлопоты взяли на себя жена, экономка и ватага слуг. Мало кому так везло во всех сферах жизни, словно госпожа удача не только сама стучалась в его дверь, а сутками напролет простаивала под окнами, поджидая сына небогатого фермера. Железнодорожный бум поднял благосостояние семьи настолько, как не мечтали все его предки разом. Иногда Пибоди, который был человеком, в общем-то, не суеверным и рассудительным, овладевала тревога. Он верил, что каждому Создатель отмеряет в равной доли радость и горе, и ждал, когда наступит черед платить по счетам. Иногда просыпался ночью от тянущего страха в груди. А жена, которая выросла в семье обеспеченного горожанина и столь же удачно вышла замуж, его не понимала. Да и как? Что она, что их дети, благодаря его редкому везению, никогда не знали нужды.
Сейчас, по утрам глядя в зеркало, Эзаф понимал, что судьба – самый безжалостный в мире ростовщик – берет свой долг с процентами. Молодость? В прах. Дело всей его жизни? В дым. Семья? А из семьи и остались-то они двое, ни пойми кто друг другу. Отец и сын, а все равно как чужие, и сказать-то в беседе что-то небанальное, нужное уже не смогут. «Как ты?», «Голоден?» - отговорки незнакомцев.
Эзафа Пибоди на пятом десятке не назовешь полным сил. Но Роуз, его единственная служанка и компаньон в последние три года, неприятно удивилась бы, увидев сгорбленную фигуру мужчины на стуле. Она думала, что мистер Пибоди не способен сутулиться, уставать или впадать в отчаянье. Также девушка знала, что он не терпит животных: Роуз однажды принесла в поместье свою собаку, и чуть было не лишилась работы. Поэтому она бы непременно спросила, отчего мужчина позволяет коту запрыгивать на стол и тереться о свои руки. Может быть, даже разозлилась.
Эзаф не прогонял животное, его смутило и немного напугало это выражение привязанности. И вообще, на кой черт кот его преследует?
Бэлор потянулся к его ранам, зализывая их, словно собака синяки любимого мальчишки-хозяина. Там, где проходил его шершавый, похожий на истертую наждачную бумагу, язык, краснота спадала и рваная царапина превращалась в тонкую красную нить.
Сии дьявольские порождения питаются кровью своих хозяев.
Откуда эта фраза? Молот ведьм? Может да, может и нет.
Когда Бэлор ненасытной пиявкой потянулся к следующей царапине, Эзаф схватил кухонный нож, которым раньше резал мясо, и вспорол подбрюшину кота. Затаил дыхание, надеясь увидеть, как тварь забьется, от боли и шока вцепится в его руки или лицо. Завтрак испорчен – потеки крови не украсят стол, да и сын сочтет его сумасшедшим. И Эзаф думал, оно не так уж далеко от истины.

- Джош, тебе придется поторопиться, - Пибоди оделся в воскресный костюм, и теперь спокойно курил трубку. На сына он не смотрел. – Через десять минут прибудет экипаж, - погладил Бэлора, который свернулся уютным калачиком на его коленях. – О делах поговорим по дороге на службу.

Дэйв молчал.
Мысли толкались, обгоняя одна другую, однако увиденное, сколь бы ни казалось диким и абсурдным по сути, уже начинало укладываться в определенную схему.
Отправная точка ему не нравилась. Оставалось определиться – что ответить Полу.
Молчание становилось навязчивым.
- Это… невероятно, - сказал он наконец.
Невероятно – спокойным тоном рассуждать о бесцеремонном вторжении в частную жизнь людей, как о варианте нормы, невероятно - не видеть ничего дурного в подглядывании в замочную скважину, пеняя при этом лишь на «несовершенство» техники.
Пол Вачовски, занудливый и немного нелепый в своем самоуверенном педантизме – как же Пристли ошибался на его счет!
Дэйв покрутил головой, словно ему стал тесен ворот сорочки. Какие бы сюрпризы ни готовил ему главный инженер «БиоНикса» - он уже знал, особым чутьем журналиста, что не отступит ни на йоту. Пока не поймет все до конца.
Подыграть психопату? Подыграем.
Главное - не переиграть.
- Меня… нас… тоже вписали в карту наблюдения? – спросил с подчеркнуто-ироническим интересом, наклоняясь над списком улиц Степфорда и выхватывая нужное название, - ты позволишь?
Он нашел рабочее место, помеченное лаконичной металлической табличкой с гравировкой «Мэйпл-стрит», отыскал нужный номер – и вдавил в панель кнопку, не дожидаясь разрешения Пола.
«… - мы почти не разговариваем уже вторую неделю, и спим раздельно! – выговаривала Фэй невидимой собеседнице. Скорее всего, она звонила Джинни, нью-йоркской подружке-фотографу, с которой не прекращала общение еще с колледжа – даже искаженный передачей, ее голос он узнал сразу; болезненно защемило в желудке, - я не знаю, о чем он думал, когда…»
Пристли торопливо отключил трансляцию, ощущая себя вымаранным в грязи, хотелось вымыть руки, ставшие в одну секунду влажными и липкими – он почувствовал себя подростком, подглядывающим за старшей сестрой в душе.
Чего действительно хотелось – съездить Полу по физиономии, не жалея, так, чтобы тот пропахал самоуверенным холеным лицом приборную панель отдела контроля этого гребаного «БиоНикса».
- Это действительно слишком невероятно. Техническая оснащенность… я не представлял, что такое вообще возможно, - сейчас Дэйв старался, чтобы голос его звучал спокойно – без нотки обвинения - только обоснованный прагматичный (и профессиональный) интерес, - жители не знают, что за ними… ведется наблюдение, верно, Пол?

Пол снисходительно улыбнулся желанию экскурсанта тут же попробовать механизм в деле: природное любопытство может принести положительные результаты в научной сфере и усугубить положение в сфере журналистики и общественных отношений. Следовать примеру – отличная тенденция. К тому же самостоятельное открытие снижает шоковый эффект.
- Безусловно, – подтвердил Вачовски с усталой терпеливостью преподавателя, который отвечает на уводящие в сторону вопросы от своего любимчика в классе. – Данная информация содержится в договоре аренды и в соглашении «Об условиях комфортного проживания в Степфорде». Ты его еще не подписывал. Сначала четырехмесячный испытательный срок. Впрочем, как видишь, я уже предложил Совету Директоров несколько ускорить процесс адаптации.
Он улыбнулся своим мыслям и не стал добавлять, что Мужская Ассоциация, Администрация, Совет Директоров – суть одни и те же люди, чтобы лишний раз протестировать аналитические способности Пристли.
- Как ты можешь заметить, наблюдение не ведется круглосуточно. Ночная смена вдвое меньше, кроме того, расширенная эксплуатация завода не ведется в праздничные дни. Мы также уважаем семейные празднества. Около шестидесяти процентов активного трудоспособного населения города занято на предприятии «БиоНикс», остальные представляют обслуживающий персонал той или иной категории. Степфорд нуждается в учителях, докторах и прочих специалистах, которые перед приездом заключают особый договор найма. Собственно говоря, контроль подобного рода, – Вачовски бережно тронул приборную панель, – ведется за двумя группами: за «контрактниками» и…другими объектами моделирования, чье социальное поведение может подвергнуться девиации. Для сотрудников завода, детей и участников программы по…обмену, предусмотрена особая функция.
Он сделал два уверенных шага к стене и набрал код на цифровом табло: в сторону с тихим шуршанием отъехала ширма, открыв карту поселения, мелко прорисованную и испещренную мигающими точками, как оспой. На пятиугольнике, обозначающем здание «БиоНикса», пульсировали несколько огоньков.
- Где-то здесь я, – Пол флегматично стукнул костяшками пальцев у изображения, а затем провел ладонью по шее. – Небольшое хирургическое вмешательство. Помогает установить координаты в пределах зоны действия. При неавторизированном выходе носителя из зоны действия, в нашем случае это пределы города, срабатывает аварийная система. Соглашусь, радиус действия пока не велик, но технология успешно опробована и абсолютно безопасна.

Вообще если попытаться представить наглядно спор романтиков с просветителями, то можно это сделать, процитировав мысли Достоевского по поводу Чернышевского (я знаю, что они жили гораздо позже, мировоззрения живучи). Так вот в «Что делать?» Чернышевский очень последовательно проводит мысль о «разумном эгоизме». Что человек всегда делает то, что ему выгодно. Когда это прочитал Достоевский, то много смеялся. И сказал, что человек НИКОГДА не делает то, что ему ВЫГОДНО. И ВСЕГДА делает то, что ему ХОЧЕТСЯ.

Вот это и есть главное открытие романтиков. Человеком движет не разум, а страсти. Нет, СТРАСТИ. Или даже скорее так – СТРАСТИ.