Нина пришла поздно. Еще успела, торопливым шепотом, испуганно глядя на то, как он мечется по комнате, собирая документы, чиркает спичками, сжигая письма – рассказать об аресте Ухтомского и Голенищевой. Была немедленно вытолкана за дверь, с четкими указаниями - ничего не говорить маман, куда идти и что делать – вечные вопросы, на которые нет ответа, как в парадную дверь требовательно застучали прикладами.
Ольшевский с треском, вырывая с мясом тонкую, крошащуюся фанеру, распахнул кухонное окно, и выскользнул на крышу, окунаясь в едва проклюнувшиеся бледно-сиреневые сумерки.
Пули свистели у висков - тонко, зло, назойливо – «вжик-вжик». Глухо ахали, ввинчиваясь в сухие оштукатуренные стены, вздымая фонтанчики бетонной крошки. Роман пробежал по наклонной кровле, цепляясь ботинками, напряженно, зло оглядываясь и посылая ответные одиночные выстрелы в мелькающие лица преследователей. Считал. Раз… два… Три… Они отставали. Лишь один – кривоногий, белесый, в тельняшке и грубом бушлате, несмотря на тошнотворно-душный, тягучий августовский вечер, упорно карабкался по ребристым выступам фронтона, как обезьяна, пробежал по кровле, с гулким грохотом впечатывая в листовое железо каблуки матросских сапог, спустился следом в глухой двор-колодец, куда не проникал ни единый солнечный луч. В спертом воздухе кисло запахло помойкой и котами.
Дворик был слепой, без выхода. Ольшевский выругался и уставился в скользнувшую по стене полосатую тень морячка. Револьвер качнулся в руке, выплюнув сухой щелчок. «Шесть, было же шесть…» - бестолково заметалась в голове мысль.
- Ах ты, падаль интеллигентская, - матрос надвигался вразвалочку, ощерившись, вращая свирепо белками глаз, - бежать надумал?..
В руках у него не было ничего, кроме тускло сверкнувшего узким лезвием ножа. В глазах – слепящее бешенство зверя, желание убить. Роман развернулся лицом, выбрасывая вперед сжатые кулаки с бесполезным уже револьвером. Морячок замахнулся – коротко, расчетливо, целясь в живот. Ольшевский, припомнив давние уроки бокса, мутные, туманные штыковые атаки пятилетней давности – уклонился, бросая тело назад и в сторону, но нож достал его, скользнув лезвием по правому боку. Внутри стало горячо, влажно, липко.
Пошатнулся, разглядывая расплывшееся в удовлетворенной ухмылке красное лицо белоглазого, и с силой, вкладывая в нее всю отчаянную злость обреченного, ударил того револьвером в лицо, чувствуя, как под рукой что-то хрустнуло. Моряк глухо охнул, отлетел на два шага назад, грохнувшись виском о серый кирпичный поребрик, и притих. Хромая, Ольшевский попятился. Рукав, прижатый к раненому боку, стремительно пропитывался теплым. Он сделал еще несколько шагов, безумным взглядом мельтеша по серым стенам, споткнулся о булыжник. Падая на колени, попытался подползти к спасительной двери черного хода. В голове прощально зазвенело. Ранние сумерки сгустились перед ним - стремительно, роняя темноту божественным откровением. Несколько секунд он сидел, прижимая к животу колени, моргая уставшими глазами, и рассматривая скачущие перед ним чернильные пятна.
Потом стало темно.
***
Одуряюще-жаркое и влажное лето не спешило покидать Петроград, несмотря на то, что в самом разгаре август. День и ночь уже вновь обрели четкие границы, словно в очередной раз разделив сферы влияния в ежегодном, от веку происходящем в этом городе между ними споре. Но долготы светлого времени суток все еще вполне хватало для того, чтобы безжалостно раскалять железные крыши зданий, не забывая нагревать также и кирпичные стены, которые эти крыши накрывали. Настолько, что несчастным жителям – в особенности на верхних этажах, не было никакой возможности отдохнуть от этого пекла ни днем, ни ночью, когда не спасали даже круглосуточно распахнутые настежь во всей квартире окна. У Елены же, практически лишь ночующей в своей маленькой тесной квартирке под самой крышей одного из типичных домов-«колодцев» неподалеку от Невского – что весьма удобно в плане отсутствия необходимости тратиться на общественный транспорт, добираясь до «Колизея» и обратно пешком – возможности держать окна открытыми в течение дня не было. Поэтому приходилось с головой, и без того гудящей от ежедневных десятичасовых «сольных концертов» в душном и прокуренном зале синематографа, возвращаться в столь же душную квартиру, чтобы ночь напролет мучиться от зноя и там, испытывая стойкое желание снять с себя не только всю одежду, но даже кожу.
Елена уже лежала в постели, положив на лоб мокрое полотенце, чтобы хоть как-то облегчить себе отхождение ко сну, когда до ее слуха донесся какой-то посторонний, похожий на звуки борьбы, шум и сдавленные крики. Вначале женщина подумала, что это очередная вечерняя кошачья баталия, и не придала значения, но когда «коты» начали проклинать друг друга вполне себе по-человечески, поднялась и на цыпочках подошла к окну, выглянув вниз из-за занавески – но тотчас испуганно отпрянула, шепотом, с несвойственным себе необычайным религиозным чувством помянув Ченстоховскую Богоматерь, после чего бесшумно стекла по стенке прямо на пол и замерла, поджав колени к подбородку. Впрочем, верно говорят, что женское любопытство – страшная и порой разрушительная сила. Спустя примерно четверть часа после того, как звуки страшной драки между двумя неизвестными мужчинами – а именно это Елене довелось только что увидеть у себя под окнами – стихли, Домбровская вновь осторожно выглянула в окно – и лучше бы не выглядывала вовсе! Один из них, в распахнувшемся бушлате и торчащей из-под него тельняшке, валялся на земле то ли без сознания, то ли мертв, со сплошь залитым кровью лицом, да и второй, в черном костюме, неловко скрючившись, сидел чуть поодаль, подпирая спиной стену возле двери черного хода. И тоже отнюдь не фонтанировал жизненной энергией. Логичнее и правильнее всего было бы не вмешиваться, поступая ровно так, как и остальные добрые горожане, живущие в квартирах по-соседству. Мало ли, что натворил каждый из них? Теперь в городе вечерами, конечно, уже не так опасно, как еще два года назад, тем не менее, темных личностей с не менее темными делами вполне хватает. Но тот другой, что в черном, слишком мало походил на разбойника, имея, как казалось с высоты пятого этажа немного близорукой Елене Феликсовне, вид вполне интеллигентный. Поэтому, чуть осмелев, она высунулась из окна и громким свистящим шепотом окликнула его:
- Эй, вы там живы?! – вопрос дурацкий: как будто бы можно ответить на него, если нет. Но ничего умнее в голову не пришло.
А он и не ответил, но при этом, кажется, едва заметно шевельнулся. Поэтому, не размышляя более ни минуты, Домбровская, сама не зная, зачем это делает, но довольно решительно, накинула прямо на ночную сорочку какую-то шаль, замотавшись в нее посильнее, и метнулась к двери. Чтобы, стремительно сбежав по черной лестнице, через минуту уже стоять, наклонившись к раненому мужчине и тормошить его за плечо, отчего он лишь глухо стонал, но в себя не приходил.
- Да очнитесь же! Нельзя вам тут, нужно уходить! Ну, что же мне с вами делать?
